СМЕХАЧИ МЕЙЕРХОЛЬДА. СИНОПСИС

7 февраля 1931 года в Государственном театре имени Вс. Мейерхольда при большом скоплении публики состоялась премьера спектакля по пьесе Всеволода Вишневского «Последний решительный».
У этой пьесы имелась краткая предыстория.
В июле 1930 года в СССР было создано Литературное объединение Красной Армии и Флота, сокращённо ЛОКАФ, призванное наладить работу писателей, посвятивших творчество военно-патриотической тематике. Буквально через несколько дней в Ленинграде учредили Балтийское отделение ЛОКАФа, одним из активистов которого был драматург Всеволод Вишневский. Вскоре ему заказали музыкальную пьесу, и он написал «Последний решительный», назвав свою новинку «симфонической драмой». Причём писал для оперного театра, потом почему-то отдал её в театр Красной Армии, в результате она неожиданно попала к Мейерхольду, в ГосТИМ.

Драматург рассказывал в интервью, что при сочинении преследовал две цели. Во-первых, сделать пьесу, которая удовлетворила бы острейшую потребность театров в военном репертуаре. Во-вторых, новая пьеса должна нанести нокаутирующий удар по старым, отжившим и даже враждебным для советских людей, строителей коммунизма, формам оперы, которые представляют собой лишь сгусток индивидуальных сексуальных мотивов и ровным счётом ничего больше.
Эти две задачи и продиктовали композицию пьесы. В первой части идёт пародия на классическую оперу, во второй – долгожданный военный репертуар — показана героическая гибель моряков, противостоящих империалистической интервенции.
Многие не могли понять логики Мейерхольда, только диву давались: чем вдруг привлекла того агитационная трескотня В. Вишневского. Так ведь Мастер не просто обратил внимание – ему ещё пришлось бороться за неё, поскольку сначала драматург отдал пьесу в театр Красной Армии. При каждом удобном случае Всеволод Эмильевич превозносил творение своего тёзки Вишневского до небес. Обычно редко кого хвалил, а тут просто удержу не знал. Награждал пьесу, да заодно её автора, самыми лестными эпитетами, утверждал, что Вишневский лидер советских драматургов, первый из первых, что его ждёт светлое будущее, что ему не следует обращать внимания на отрицательные отзывы критиков. Всё это Мастер говорил очень искренне.

Мнения критиков разделились. Одни называли пьесу лёгкой и прозрачной, расхваливали постановщика спектакля за его достижения в области экономии средств и приёмов её сценического воплощения. Говорили о гениальных находках режиссёра

Однако большинство театрального люда считало пьесу провальной. Порок заключается в том, что в ней нет центральной идеи. Зато в изобилии присутствуют буржуазные черты: безволие, колебание, излишний психологизм. Зрители думали, увидят заявленный в названии «последний решительный» бой капиталу. Пьеса же показывает, как умирать, а не как побеждать в войне.

На дискуссии после спектакля в Комакадемии драматург В. Киршон с жаром говорил:
– В чём основная порочность пьесы?.. Существовала старенькая теория «термидора», утверждавшая, что теперь, мол, у нас обывательщина, перерождение… А вот, когда вновь грянет война, тогда, мол, мы все стряхнёмся… Вот  и в пьесе – в тяжёлой гнетущей обстановке маразма и разложения показано наше сегодняшнее. И на таком фоне – вдруг взлёт, вихрь войны, начало настоящего. Содержание пьесы оторвано от нашего строительства. И надо прямо сказать, что «последний решительный» без пятилетки – это ложь, это фальшь.
Сам Вишневский любую критику своей пьесы с негодованием отметал. В опубликованной уже после премьеры в ГосТИМе пьесе боевитый драматург давал советы будущим режиссёрам: «Вообще, принимаюсь за постановку, надо учесть прежде всего её военно-политическую утилитарную направленность. Нет театра для театра. Не нужен  спектакль для спектакля. Нужно рассчитанное, максимально эффективное в политическом отношении действо. Пьеса, весь спектакль – рычаг для подъёма интереса к обороне. Вокруг спектакля необходимо вести живую военно-политическую работу: целесообразно устроить в театре военную выставку, выпуск стен-газеты «За оборону»; интересны и полезны будут военные сообщения-лекции и воспоминания в антрактах; демонстрирование приёмов обращения с противогазом и оружием и т. п., и т. д. При настоящем, боевом отношении к делу – такая работа, ведомая театром обязательно совместно с гарнизоном и Осоавиахимом, – даст положительные результаты».
Пьеса большая, три действия с прологом и эпилогом, сорок действующих лиц.

В этой многонаселённой пьесе каждый персонаж намечен пунктирными штрихами, идут чуть ли не под номерами: 1-й рабочий, 2-й рабочий, 3-й рабочий, 4-й рабочий… Более подробно написаны роли двух основных героев, если и не комических, то близких к тому. Во всяком случае каждое их появление оживляет действие. Тем более что Мейерхольд поручил эти роли прославленным комикам Игорю Ильинскому и Эрасту Гарину, понимая, что те способны вынести на своих могучих плечах любой, даже самый заурядный текст.
Два матроса -«жоржика» Алексей Самушкин и Иван Ведерников, фигурирующие в спектакле под прозвищами Анатоль-Эдуард и Жян Вяльжан, действуют в первой половине. В поисках развлечений они завалились в публичный дом, где пьянствуют, предаются разврату, дерутся с иностранцем, напрочь забыв о мировой империалистической угрозе. В конце концов их задержал патруль и они загремели под трибунал.
Эти два непутёвых морячка совершенно одинаковы, у них даже речь одинаковая – сильно исковерканная, они же одесситы. При чтении это выглядит удручающе. Вот краснофлотцы пришли на берег и видят стоящую там женщину.
«Второй встаёт и, изгибаясь, тихо подходит к женщине:
– Можжьна с вами поиметь знакомство?

Первый грубо и властно оттирает второго и торжественно-светски «вкручивает»:
– Объясныть, допустым, вам про положение на моррэ и за ымпериялыстов. Дело у том, чьто ымперьялысты угрожжают вамм лычьно с моря. (Пауза). Ви знаите, на гранныцэ чювствуется явная грозза и вашшя жжизьнь у роковой опасносты. Но ми, моряки, готови у в бой и ми спасем вашу юную жизьнь – етот роскошьный цвэтточик.

Причём морячки не кривляются, не валяют дурака, умышленно коверкая слова. Они так разговаривают всегда и со всеми. Можно сказать, у гробовой доски и то:
«Ж. Вальжян: – Товарищи же, братики! Пустыте меня у чысле десяти… Я кровью смою… Живой не вэрнусь. Вот – вэсь перед вами. (Сорвал фуражку с головы).
Молчание всех.
Ан. Эдуард дерзко: – Молчите? За товарища нэ можэте заступица?..»

Поблажек не будет, слишком много прегрешений на совести гуляк. Конвой их уводит, а однополчане продолжают готовиться к последнему решительному.
Помимо Гарина и Ильинского, в этом спектакле был занят ещё один комический артист, чью игру критики оценивали очень положительно, а зрители провожали его овациями. Появлялся он в первой части пролога. В программке скромно затерялся где-то в середине: «”Американец” – МАРТИНСОН (Композиция танца собственная)».
1931 год. Ещё в зачаточном состоянии кинохроника, она не обрела должной мобильности; ещё не изобретено телевидение. Поэтому о театральных постановках, об игре актёров приходится судить со слов очевидцев. Г. Бояджиев и И. Сегеди описывают этот дивертисмент Мартинсона спектакля так:
«Артист выходит на сцену в новом, с иголочки форменном костюме, в белой матросской шапочке, сдвинутой вперёд, с опущенными веками и кислой физиономией. Он идёт неуверенной походкой, с болтающимися длинными руками, с осовелым бессмысленным взором. Но вот начинается пляс, и все его расшатанные члены приходят в стремительное движение. Каждую минуту можно ожидать, что это мятущееся туловище разлетится на части и всякое движение воспринимается, как огромный риск, которому подвергает себя танцор – риск остаться без головы, без рук или без ног. Но матрос танцует всё стремительней и безумней, точно ему некуда девать своей удали и только и остаётся, что бессмысленно болтать руками и ногами, без удержу пить эль, горланить и шататься из порта в порт. К финалу пляски – великолепный плевок в сторону, смотрите вот, каков я – и матрос в развалку удаляется со сцены».
Выражение «каждую минуту можно ожидать» в данном случае не больше, чем формула речи, поскольку весь этот вставной номер продолжался 14 (четырнадцать – прописью, иначе трудно поверить) секунд.
В опубликованной «Литературной газетой» (9 марта 1931) рецензии критик В. Павлов, обсуждая пролог спектакля, писал:
«Я утверждаю, что узловой эффект достигается там, главным образом, актёром Мартинсоном и именно в тот момент, когда он, изображая в разных штрихах эксцентрики и балагана американского матроса, искусно сплёвывает. Таким образом из всего длинного пролога зритель фактически всерьёз
аплодирует и смеётся только формальному приёму – плевку».
Эраст Гарин, Игорь Ильинский, Сергей Мартинсон… «Последний решительный» был единственным спектаклем, в котором были заняты все трое. В других они были заняты попарно, но втроём вместе – больше никогда. Хотя предпосылки к этому случались, правда, в кино. Когда три года спустя начался подготовительный период съёмок фильма «Мы из Кронштадта» по сценарию того же В. Вишневского, драматург мечтал, чтобы снять именно этих артистов. Он тогда находился в Балаклаве и оттуда бомбардировал режиссёра Е. Дзигана письмами. Утверждал: «Ставка может быть только на первоклассный ансамбль». Среди самых желанных называет Гарина. Мартинсона. «Рекомендую И. Ильинского – после Самушкина из «Посл. реш.» он создал бы отличн. образ низкорослого». Уверял Дзигана, что эту тройку можно уговорить, в крайнем случае для этого нужно кричать, идти к Шумяцкому, заинтересовать ЦУК РАБИС и т. д. Но – ни одного из названных актёров в фильме не оказалось.
Все трое принадлежат к числу артистов, рождённых Октябрьской революцией. Разными путями они пришли в этот театр, стали учениками В. Мейерхольда, его любимцами да и публики тоже, ведущими актёрами. Со временем их пути разойдутся, у каждого своя судьба. Роднит же друзей то, что все стали выдающимися мастерами весёлого жанра, неотъемлемыми фигурами советской комедии.
О жизни и творчестве Эраста Гарина, Игоря Ильинского и Сергея Мартинсона подробно рассказывается в книге «Смехачи Мейерхольда».

Александр ХОРТ. Синопсис книги «Смехачи Мейерхольда».

 

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*


10 − 2 =